Диалоги Диалоги все посты
10 Декабря 2017, 08:42

Все когда-то кончатся

Многое с тех пор, конечно, изменилось — и система образования, и учителя, и сами ученики. Неизменно одно: со школой у всех нас связан очень важный жизненный этап — взросления и становления личности. «Раньше наш двор, Галя, казался мне таким большим, как целая Вселенная, — задумчиво проговорила мама, — в моей памяти он и есть большой. А этот маленький дворик как будто не имеет отношения к прошлому. Вот и наши шелковицы — белая и красная. Уже в моем детстве они были старыми. Надо же, как высоко поднялось дупло, куда мы клали записки. Тогда дупло было ниже, и любой из нашей дворовой команды мог до него дотянуться. Вон там, на втором этаже, наше окно, рядом Мишкино, дальше Борино, под ним — Рыжей Зины, а напротив него, в отдельной пристройке, окно моего лучшего друга Женьки».

Мама присела на крылечко старого дома в тени шелковиц. Наступил жаркий обеденный час, и во дворе не было ни души. Скрипучие деревянные рамы везде распахнуты, кое-где развевалась от слабого ветерка тюль. В этом довоенном доме по-прежнему жили люди. Жильцы уже не имели никакого отношения к школе, потому что ее больше не существовало. А когда-то этот дом населяли работники школы: и директор, и учителя, и уборщицы с техничками, и завхоз. Учительский дом и школа имели общий двор, в котором и прошло детство моей мамы.

Двухэтажное школьное здание, подлатанное владельцами, теперь занимали многочисленные арендаторы, облепившие стену коробками кондиционеров, как птичьими гнездами. Оба дома стояли углом на перекрестке. Улица пошире вела к центру и к набережной, улочка поуже взбиралась в гору. Если подняться наверх, вдоль беленьких домиков с высоченными мальвами под окнами, то сверху можно увидеть почти весь город, бухту, порт, корабли. Чуть в стороне, тут же, на горе, среди пыльных белых камней внушительно стоят несколько античных греческих колонн посреди древних обломков. Место помечено табличкой археологов. На табличке был нарисован план греческого поселения. Когда тебе всего десять лет, как моей маме было тогда, трудно, конечно, представить себе возраст колонн и оценить их гордую устойчивость, устремленность в небо. Какая разница — две тысячи лет этим развалинам или три, если надо сделать уроки, сгонять в магазин за хлебом и успеть поиграть во дворе. Для тебя один день — это целая вечность, наполненная столькими событиями, что сегодняшнее утро кажется отодвинутым в веках.

А еще на горе была церковь, которая не закрывалась ни на один день даже при советской власти. Ни моя бабушка, работавшая учителем истории в старой школе, ни моя десятилетняя мама, ни мамины друзья, никто из них не верили в Бога. Зато у Женьки, верного маминого товарища, была весьма набожная бабушка. Баба Вера иногда посылала внука в церковь с поручениями.

Самой ей было трудно идти в гору, тем более ветреным январем, по обледеневшей дороге, поэтому она вручила Женьке стеклянную бутылку и отправила его за святой крещенской водой. Одному скучно, надо позвать подружку. Вот они и пошли. Сначала к колоннам, потому что Женька услышал от старшеклассников, что там можно найти черепки старинных амфор, отдать их в музей и получить маленькую награду. Потом заскочили в крошечный магазинчик погреться, потом спустились к морю, посмотреть, что там и как, а уж когда начало совсем темнеть, вскарабкались назад в гору, к церкви. Главное — бутылку не разбить, где баба Вера другую такую возьмет? Дома есть еще алюминиевый бидончик, но он почему-то для святой воды не годится. Для обычной — годится, а для святой воды подавай бутылку! А бутылка-то в доме одна! Ценность. Прибежали ребята к церкви, а батюшка уже ее закрыл, и воды негде взять. Вот задаст теперь им баба Вера перца!

— Давай из колонки наберем, — предложил Женька моей маленькой маме, — тоже ведь вода. Какая разница?

— А вдруг она на вкус другая? — засомневалась подружка.

— Попы из той же колонки берут. Сам видел.

Обратно друзья несли бутылку со всеми предосторожностями: чтобы не разбить ее на обледенелом спуске, чтобы самим не упасть в сумерках. Операция прошла успешно, вода была доставлена, бутылка уцелела. Лишь одно интересовано Женькину бабушку: где внук с подружкой шлялись весь день по январскому холоду, на ледяном морском ветру? Потом она махнула рукой и спрятала свою ценность в буфет. В магазинах в ту пору, конечно, продавался лимонад в стеклянных бутылках, но его мало кто покупал: кто, же в трезвом уме будет тратить деньги на воду? Не на еду, а на воду? Все нормальные люди варили компоты, благо фруктов летом всегда было много. На очень большие праздники, конечно, покупалось вино в зеленых бутылках или лимонад для детей. Но тару тогда не сдавали, а использовали для покупки растительного масла или для других целей. Расфасованного растительного масла в послевоенном сорок восьмом году не было, как не существовало в хозяйстве и пластмассы.

В общем, баба Вера берегла свою бутылку для святых целей. Ни один учитель в те годы не посмел, бы отправить своего ребенка в церковь: настоящий коммунист или комсомолец, или пионер обязан был бороться с религией — опиумом для народа. А бабе Вере было все равно, она работала сторожихой и по совместительству уборщицей, не была партийной. Поэтому считалась отсталым элементом, с которым было бесполезно бороться, настолько она закоренела в мракобесии. Вместе с бабушкой в ее сторожке жила и Женькина мама. Когда-то у них было свое жилье, но во время войны их дом был разрушен, и теперь вся семья ютилась во дворе школы в крохотной пристройке для сторожа. От бабушки Женька знал, что она по праздникам ходит в церковь причащаться, но никогда не задумывался, что это значит. Перед Пасхой пораженный пионер рассказывал дворовым друзьям, как православный народ после церковной службы получает глоток вина и кусочек пресной булочки. Вечно голодных послевоенных детей это потрясло. Вся компания, все десять человек, восемь мальчиков и две девочки, отправились на воскресную службу. И, правда, батюшка каждому прямо в рот влил ложечку кагора с крошечной частицей белого хлеба. А потом служительницы еще и налили в маленькие кружечки того же кагора, только сильно разведенного теплой водой. Все пионеры, внезапно испугавшись содеянного предательства привычного атеизма, выскочили во двор, подальше от греха, а Женька, бывавший до этого в церкви не раз, встал в очередь причастников второй раз. Раз дают бесплатно, почему бы не попробовать еще?

Конечно, батюшка заметил этот маневр и Женьку отправил восвояси, но не жестко, без ругани, а призвав того сначала прийти на исповедь. Ребячья ватага, переполненная впечатлениями, как от собственного отступничества от принципов советской пионерии, так и от глотка кагора, скатилась с горы в родной двор. А там как раз бушевала Женькина бабушка, ожидая непутевого внука. Баба Вера занемогла и собралась было поправить здоровье святой водичкой, как вдруг, заметила в бутылке нечто зеленоватое и чуть ли не головастиков! Вода зацвела!

«Говори, нехристь, где воду брал! Лучше бы ты на другой день в церковь пошел, а не врал мне! Опоздали они! А ты, Инка, дружка не защищай! Из-за нее он в церковь опоздал... Знаю я, как вы друг за дружку горой, а врать-то все равно грех! И мой Бог, и’ ваша партия учит — не должен пионер врать старшим товарищам! Или я не права?»

Баба Вера не по-христиански отходила Женьку веником и отправила того снова к батюшке за святой водой. Лечиться все равно надо, лекарств ведь тогда почти никаких не было, так что бабушка пользовалась святой водой, и ей помогало!

Женька побоялся признаваться бабуле, что он только что из церкви, где был уличен священником в излишней пронырливости, поэтому все же побрел опять в гору. Авось батюшка простит, бабе Вере не расскажет про Женькины проказы, а водицы нальет.

В маминой компании выделялись два брата, Борис и Владимир. Парни любили читать про изобретения и пытались воплотить некоторые идеи в своей жизни. Ими и была разработана система оповещения для всей честной компании, ведь даже обычного дискового телефона в доме ни у кого не имелось, что уж говорить про неизобретенную пока мобильную связь. Всего-то и потребовалось ребятам десять пустых деревянных катушек из-под швейных ниток и внушительный моток суровых и прочных. Из окна в окно тянулась нить, не хуже телефонного провода. Начиналась сеть у братьев Ноделей, а заканчивалась в сторожке бабы Веры, аккуратно пробиваясь через ветви шелковиц.

Каждый участник этой домовой сети имел на подоконнике катушку, на которую следовало туго накручивать нить, чтобы она задрожала, негромко и глуховато запела, зазвенела, оповещая компаньонов о том, что во дворе ожидается сбор. Казалось бы, куда проще выйти на середину двора и просто крикнуть, вызывая ребят, но кому это интересно? Неведомая соседним дворам катушечная связь придавала дружбе новый смысл и серьезность. Если связь оповестила о встрече, а во дворе никого не оказалось, это обозначало, что следует прочитать записку, спрятанную в дупле шелковицы. Каждый мог в любое возможное для него время узнать новости. Каждый из компании, но не каждый желающий! Записки были с секретом, они были зашифрованы. Ведь детективы человечество любило всегда, то есть с тех самых пор, как они появились в конце девятнадцатого века. В Советском Союзе своих авторов пока не было, поэтому все дети и взрослые увлекались записками о Шерлоке Холмсе знаменитого Конан Дойля. Те же самые братья Нодели, прочитав рассказ о пляшущих человечках, разработали свой тайный алфавит, на котором следовало составлять сообщения для друзей.

Все это было так увлекательно, что даже взрослые с интересом наблюдали детские игры, и никто не попытался нарушить или испортить нить, тянущуюся от дома через весь двор, через старые деревья к сторожке бабы Веры. Девочек во дворе было всего двое: моя мама и Рыжая Зина, а мальчишек восемь человек. К девчонкам парни относились дружески, без модного нынче тендерного разделения. Дружили практически на равных, Инна с Зиной были для них просто своими парнями, с которыми можно было провести целый день на море или на горе, сделать вместе уроки или посидеть летним звездным вечером под шелковицами, рассказывая разные страшилки.

До пятьдесят второго года мальчики и девочки учились раздельно. Мама с Зиной ходили через весь город в единственную женскую школу. До революции женская школа существовала в другом звании — институт благородных девиц, а в советское время все девицы, по-видимому, сразу стали благородными и потому получили возможность учиться. Школьная девичья жизнь текла без особых эксцессов, мирно и спокойно. Объединение мужской и женской школ стало для учениц настоящей революцией. Во-первых, учителя рассаживали учеников парами, мальчик-девочка, а, во-вторых, больше не надо было ходить через весь город, ведь школа находилась на центральной улице, ведущей в центр, совсем рядом.

Почти вся дворовая компания оказалась в одном классе. Девочки из других домов старались подружиться с мамой и Рыжей Зиной, потому что им тоже хотелось стать своими в чудесной компании с Борькой, Вовкой, Женькой, Ленькой и остальными парнями. Возраст, а было друзьям уже по тринадцать-четырнадцать лет, диктовал новые отношения, не только дружеские. Именно нагрянувшая юность заставила Рыжую Зину горько рыдать на плече своей матери. Ее густая волна жестких медно-красных волос не поддавалась почти никакому управлению, рыжую гриву оттягивали назад, туго заплетали в косу, обнажая щедро усеянные веснушками лоб, нос и щеки. Даже на подбородке и ушах светились конопушки. Но это бы Зина еще пережила, ее мучил физический недостаток: веко левого глаза не поднималось, оно всегда было полуопущенным. Казалось, Зина то ли презрительно щурится, то ли подмигивает. Доктор сказал, что болезнь называется птоз и поддается оперативному лечению. Однако ехать в районный центр было не на что, и операция все время откладывалась. Дочь плакала, жаловалась матери, а та утешала ее, как могла:

— Не плачь, Зиночка, вот вырастешь, волосики тебе подкрасим, глазик поправим, щечки нарумяним, станешь красавицей!

— Другие девчонки уже сейчас красавицы! А мне сколько ждать...

Дворовые пацаны, прознав про тревоги подруги, недоумевали, с чего это Рыжая Зина вдруг закручинилась, раньше-то и внимания никто не обращал на ее глаз и на веснушки, а сейчас вдруг такое расстройство! Это все из-за слияния мужской и женской школ, рассуждали они, видно, кто-то нравится ей, вот и плачет. Сейчас же все буквально повлюблялись, как только оказались в одной школе.

Когда звенел звонок на перемену, девчонки старались выскочить в коридор группой, мальчики же стремились отбить хоть одну из них и оставить в классе, чтобы «поговорить» — расспросить о тайнах одноклассниц. Но девочки с хохотом пробивались из класса, вставали стайкой у окна и наблюдали за дальнейшими действиями парней. Те разбивались парами и важно выхаживали, пытаясь произвести впечатление взрослых и опытных. Всем было в новинку совместное обучение, лишь моя мама и Рыжая Зина спокойно относились к мальчикам, потому что участвовали во всех мальчишеских проделках чуть ли не с пеленок. Но и у них вскоре появились ухажеры.

Мишка, парень с соседней улицы, проходя мимо мамы, непременно исполнял куплет из популярной песни: «Ходит по полю девчонка, та, в чьи косы я влюблен!» У мамы ведь лежали на плечах самые длинные, наверное, в целом городе черные густые косы. Но ухаживать за ними было целой проблемой: в старом школьном доме в те годы не было водопровода. Правда, под шелковицами стояла колонка, из которой весь дом брал воду. И отсутствие комфорта никого не волновало: дом цел, не разбомблен, и это уже прекрасно! Но моя мама не унывала, заботилась о роскошных волосах, как могла. Ведь черные косы до пояса были ее гордостью. А если в придачу к ним — голубые глаза и озорной нрав! Это заставит влюбиться кого угодно. Мама благосклонно принимала Мишкины восторги, но все, же близко к себе его не подпускала, времена тогда в этом смысле были суровые.

Одноклассницы, слушая эти серенады, смеялись, поддевали Мишку, обзывали Ромео, но и немного завидовали маме. Особенно страдала подруга Зина, страшно комплексуя из-за своего неподвижного века. Дворовые парни даже собирались под шелковицами на совет, чем можно помочь Рыжей.

Братья Нодели сказали, что выручит только хирург, поэтому после восьмого класса Зина должна поехать поступать в техникум в областной центр, а там и операцию ей сделают. Тем подругу и утешили. Она немного воспряла, начала больше заниматься математикой, чтобы поступить в техникум. Парни даже приставили к ней репетитором Ваську, так в итоге и Рыжая Зина получила кавалера. Кстати, как Нодели предсказывали, так все и получилось: Зина поступила в техникум и со временем поправила-таки свой глаз. Волосы, правда, красить не стала, она и без прочих женских ухищрений прекрасно вышла замуж, родила двоих огненно-рыжих детей и по сей день живет в нашем морском городе, нянчит рыжих правнуков. Оба брата Ноделя уехали учиться в Москву, где и остались после института. Тогда появились в быту первые холодильники, тема была супермодной и передовой, поэтому братья окончили именно этот перспективный институт, по холодильникам. Борька стал важным инженером на производстве, а Вовка ученым в этой же отрасли.

Но это все было еще очень далеко от послевоенных школьников, пока они привыкали к наличию девчонок в классе, к новым учителям и друзьям. Состав класса был очень разновозрастным, некоторым парням было уже по шестнадцать-семнадцать лет. Так получилось, потому что во время войны, почти четыре года, никто не учился, вот и сидели за одной партой двенадцатилетний пацан и молодой человек с пробивающимися усиками. В мамином классе таких училось двое, оба были нешуточно влюблены в географичку, чем изводили ее до слез. Случалось, что оба парня были не готовы к серьезному уроку, тогда они писали на доске мелом: «Класс ушел гулять», поднимали всю мелкоту и выводили через набережную к морю. Никто и не думал сопротивляться, все равно ответственность была на старших, а погулять хотелось всем. Даже рассудительные и серьезные Нодели прогуливали с удовольствием. К счастью, такие дерзости происходили не часто. Через год все привыкли к смешанным классам, мальчики и девочки успокоились, усатые детинушки тоже вошли в школьную колею, и началась обычная ученическая жизнь.

Дружная компания из школьного двора начала разъезжаться после восьмого класса: Рыжая Зина уехала в областной центр, мама ушла из школы в городское медучилище, ее лучший друг поступил в военное училище, а Нодели после десятого класса уехали в столицу. ..

А мы с мамой приехали этим летом к морю, на старые места: повидать родню, друзей и навестили школьный двор, шелковицы, сторожку бабы Веры. Все было на месте, только вот школы нынче стали другими: большими, просторными, с телефонами и водопроводом на каждом этаже. Изменились ли школьники? Не знаю, в чем-то, конечно, изменились, но дружить, мне кажется, умеют так же, как их дедушки и бабушки. Иначе ведь нельзя. Я вот тоже, вспоминая свою юность, радуюсь именно тому, что нашла себе друзей на всю жизнь именно в школе.

Читайте также

Показать полностью